В День рождения Поэта перед памятником Пушкину-лицеисту работы Е.Ф. Белашовой мы каждый год проводим Пушкинские чтения. Со стихами выступают наши ученики и учителя, гости, ветераны 7-й Бауманской дивизии народного ополчения, потомки А.С, Пушкина. Доброй традицией стало и участие в этом празднике наших друзей – студентов Института русского языка им. А.С. Пушкина, приехавших учиться в Москву из самых разных стран.
Из книги «Пока в России Пушкин длится… Воспитание традицией» (М., 1999, 2005)
Неизвестный автор, 11-б кл
Пушкин — это совсем не великий писатель или человек, это какой-то своеобразный дух, тень Х1Х века, которая растворилась в нашей школе.
Если бы я увидела Пушкина, то не смогла бы удержаться от разговора с ним. Читая книги, я встречаюсь с мнениями многих его друзей и врагов, которые оценивали поэта, сопоставляя с собой, а значит, не могли подать его таким, каким он был на самом деле. Его личность для меня очень размыта и неясна, как за стеклом после дождя. Я совсем не интересуюсь его произведениями, хотя они замечательны, но не соответствуют моему пониманию мира. Но мне интересен сам Пушкин: его характер, стремления, желания. Очень часто я представляю его бредущим одиноко по улице с тростью, в черном цилиндре и плаще. Его лицо опущено вниз, а шаги медленны и неторопливы. Наверное, он идет и обдумывает своего нового “Евгения Онегина” или “Бориса Годунова”.
В.С. Непомнящий, председатель Пушкинской комиссии, сотрудник Института мировой литературы РАН, исследователь творчества А.С. Пушкина
— Ни у какого артиста, самого гениального, даже у Яхонтова, я никогда не услышал и не услышу, чтобы он читал Пушкина так, как читают дети… В зале Чайковского лет десять назад проходил Пушкинский вечер, который устраивала воскресная школа при храме Большого Вознесения. Дети читали Пушкина. Это невозможно себе представить. Девочка 14 лет читала из восьмой главы “Онегина” монолог Татьяны. Она научила меня читать этот монолог! Я раньше не знал, как с этим быть, тем более что над нами тяготеет последняя сцена Чайковского, где почти все это — истерика… Как она с ним разговаривала! Она говорила с ним, как с ребенком, как с мальчиком, которому нужно объяснить, что он делает. Он не понимает ничего, оказывается. “Я тогда вам не нравилась, почему же сейчас я вам понравилась? Подумайте об этом…” И она так, склонив голову, с улыбкой, как мать с ребенком, с ним говорит…
У детей есть чистота, есть непосредственность, то первоначальное, что еще не успели затоптать, — поэтому так и получается…
Замечательно, что дети сами пишут стихи, это прекрасно. Плохие, хорошие — неважно.
Я “Медного всадника” знаю с пяти лет наизусть с голоса мамы; она мне перед сном читала стихи Пушкина, Лермонтова, Некрасова, Есенина, Фета, Майкова, Баратынского, Лонгфелло в переводе Бунина “Песнь о Гайавате”, Маяковского… Невероятная у нее была память! И у меня до сих пор такое ощущение, что все, что я знаю сейчас, это все у меня оттуда, все остальное, что было в течение жизни, — только аранжировка, добавления, какие-то нюансы… Но самое главное получено было тогда.
Если в этом возрасте не приучить к литературе, то потом всё, конец, особенно сейчас, в наших условиях. Когда все дети сидят перед телевизором, зачем книжки? Вот это очень страшно, — что книга может выйти из употребления.
Русская литература вся стоит на стремлении человека дотянуться до образа Божия в себе, на сознании огромного расстояния между тем, как тебя Бог замыслил, и каков ты на самом деле. Это литература совести. Она такова, начиная с Пушкина. Если эту литературу изъять из нашего потребления, тогда исчезнет родословная нашей духовности. Исчезнет то, что выковано, с одной стороны, семью веками до Петра, и то, что возникло на этой почве после Пушкина.
Тогда Россия просто превратится в какую-то другую страну. Ничто, никакие катаклизмы, беды, невзгоды так не страшны, как потеря духовного самостоянья. Когда нас лишат нашей культуры (что может начаться с отмены преподавания литературы) — мы превратимся в страну “пятого” мира или “седьмого”. Язык мы уже начинаем терять, на каждом шагу, теряем с утра до вечера, под воздействием средств массовой информации. Язык и речь уродуются на глазах и, боюсь, необратимо. Что будет дальше, страшно подумать. Если мы еще потеряем литературу — как основу образования и воспитания светского, — вот тогда пиши пропало, тогда нам конец.
Литературу потрогать руками нельзя… То, что можно потрогать руками, — оно мертво, оно погибнет, исчезнет. А слово не погибает, оно было в начале — оно будет в конце. Самая святая, священная вещь — слово. Вот оно никогда не прейдет. Если же оно исчезнет, тогда погибла Россия.